ДАВЫДОВУ.

 

Нельзя, мой толстый Аристип:

Хоть я люблю твои беседы,

Твой милый нрав, твой милый хрип,

Твой вкус и жирные обеды,

Но не могу с тобою плыть

К брегам полуденной Тавриды.

Прошу меня не позабыть,

Любимец Вакха и Киприды!

Когда чахоточный отец

Немного тощей Энеиды

Пускался в море наконец,

Ему Гораций, умный льстец.

Прислал торжественную оду,

Где другу Августов певец

Сулил хорошую погоду.

Но льстивых од я не пишу;

Ты не в чахотке, славу богу:

У неба я тебе прошу

Лишь аппетита на дорогу.

 

 

 

         * * *

 

Зачем ты послан был и кто тебя послал?

Чего, добра иль зла, ты верный был свершитель?

         Зачем потух, зачем блистал,

         Земли чудесный посетитель?

 

Вещали книжники, тревожились <цари>,

         Толпа пред ними волновалась,

Разоблаченные пустели алтари,

         [Свободы буря] подымалась.

 

И вдруг нагрянула... Упали в прах и в кровь,

         Разбились ветхие скрижали,

Явился Муж судеб, рабы затихли вновь,

         Мечи да цепи зазвучали.

 

         И горд и наг пришел Разврат,

         И перед<?> ним<?> сердца застыли,

         За власть<?> Отечество забыли,

         За злато продал брата брат.

         Рекли безумцы: нет Свободы,

         И им поверили народы.

         [И безразлично, в их речах,]

         Добро и зло, всё стало тенью -

         Всё было предано презренью,

         Как ветру предан дольный прах.