ЧЕДАЕВУ.

 

   В стране, где я забыл тревоги прежних лет,

Где прах Овидиев пустынный мой сосед,

Где слава для меня предмет заботы малой,

Тебя недостает душе моей усталой.

Врагу стеснительных условий и оков,

Не трудно было мне отвыкнуть от пиров,

Где праздный ум блестит, тогда как сердце дремлет,

И правду пылкую приличий хлад объемлет.

Оставя шумный круг безумцев молодых,

В изгнании моем я не жалел об них;

Вздохнув, оставил я другие заблужденья,

Врагов моих предал проклятию забвенья,

И, сети разорвав, где бился я в плену,

Для сердца новую вкушаю тишину.

В уединении мой своенравный гений

Познал и тихой труд, и жажду размышлений.

Владею днем моим; с порядком дружен ум;

Учусь удерживать вниманье долгих дум:

Ищу вознаградить в объятиях свободы

Мятежной младостью утраченные годы

И в просвещении стать с веком наровне.

Богини мира, вновь явились Музы мне

И независимым досугам улыбнулись;

Цевницы брошенной уста мои коснулись;

Старинный звук меня обрадовал - и вновь

Пою мои мечты, природу и любовь,

И дружбу верную, и милые предметы,

Пленявшие меня в младенческие леты,

В те дни, когда, еще незнаемый никем,

Не зная ни забот, ни цели, ни систем,

Я пеньем оглашал приют забав и лени

И царскосельские хранительные сени.

 

   Но Дружбы нет со мной. Печальный вижу я

Лазурь чужих небес, полдневные края;

Ни музы, ни труды, ни радости досуга -

Ничто не заменит единственного друга.

Ты был целителем моих душевных сил;

О неизменный друг, тебе я посвятил

И краткий век, уже испытанный Судьбою,

И чувства - может быть спасенные тобою!

Ты сердце знал мое во цвете юных дней;

Ты видел, как потом в волнении страстей

Я тайно изнывал, страдалец утомленный;

В минуту гибели над бездной потаенной

Ты поддержал меня недремлющей рукой;

Ты другу заменил надежду и покой;

Во глубину души вникая строгим взором,

Ты оживлял ее советом иль укором;

Твой жар воспламенял к высокому любовь;

Терпенье смелое во мне рождалось вновь;

Уж голос клеветы не мог меня обидеть,

Умел я презирать, умея ненавидеть.

Что нужды было мне в торжественном суде

Холопа знатного, невежды <при> звезде,

Или философа, который в прежни лета

Развратом изумил четыре части света,

Но просветив себя, загладил свой позор:

Отвыкнул от вина и стал картежный вор?

Оратор Лужников, никем не замечаем,

Мне мало досаждал своим безвредным лаем

Мне ль было сетовать о толках шалунов,

О лепетаньи дам, зоилов и глупцов

И сплетней разбирать игривую затею,

Когда гордиться мог я дружбою твоею?

Благодарю богов: прешел я мрачный путь;

Печали ранние мою теснили грудь;

К печалям я привык, расчелся я с Судьбою

И жизнь перенесу стоической душою.

 

   Одно желание: останься ты со мной!

Небес я не томил молитвою другой.

О скоро ли, мой друг, настанет срок разлуки?

Когда соединим слова любви и руки?

Когда услышу я сердечный твой привет?...

Как обниму тебя! Увижу кабинет,

Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель

И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель.

Приду, приду я вновь, мой милый домосед,

С тобою вспоминать беседы прежних лет,

Младые вечера, пророческие споры,

Знакомых мертвецов живые разговоры;

Поспорим, перечтем, посудим, побраним,

Вольнолюбивые надежды оживим,

И счастлив буду я; но только, ради бога,

Гони ты Шепинга от нашего порога.

 

 

 

         * * *

 

Кто видел край, где роскошью природы

Оживлены дубравы и луга.

Где весело шумят <и> блещут воды

И мирные ласкают берега,

Где на холмы под лавровые своды

Не смеют лечь угрюмые снега?

[Скажите мне: кто видел край прелестный,

Где я любил, изгнанник неизвестный]?

 

Златой предел! любимый край Эльвины,

К тебе летят желания мои!

Я помню скал прибрежные стремнины,

Я помню вод веселые струи,

И тень, и шум - и красные долины,

Где [в тишине] простых татар семьи

Среди забот и с дружбою взаимной

Под кровлею живут гостеприимной.

 

Всё живо там, все там очей отрада,

Сады татар, селенья, города:

Отражена волнами скал громада,

В морской дали теряются суда,

Янтарь висит на лозах винограда;

Б лугах шумят бродящие стада...

И зрит пловец - могила Митридата

Озарена сиянием заката.

 

И там, где мирт шумит над падшей урной,

Увижу ль вновь сквозь темные леса

И своды скал, и моря блеск лазурный.

И ясные, как радость, небеса?

Утихнет ли волненье жизни бурной?

Минувших лет воскреснет ли краса?

Приду ли вновь под сладостные тени

Душой уснуть на лоне мирной лени?*

 

*В последней незавершенной рукописной редакции четвертая строфа читается так:

 

Когда луны сияет лик двурогой

И луч ее во мраке серебрит

Немой залив и [склон горы] отлогой

И хижину, где поздний огнь горит -

И с седоком приморского дорогой

Привычный конь над бездною бежит...

И в темноте, как призрак безобразный,

Стоит вельблюд, вкуш<ая> отдых праздный.

 

 

 

         * * *

 

Раззевавшись от обедни,

К К<атакази> еду в дом.

Что за греческие бредни,

Что за греческой содом!

Подогнув под <----> ноги,

За вареньем, средь прохлад,

Как египетские боги,

Дамы преют и молчат.

 

"Признаюсь пред всей Европой, -

Хромоногая кричит: -

М<аврогений> толсто<--->ый

Душу, сердце мне томит.

Муж! вотще карманы грузно

Ты набил в семье моей.

И вотще ты пятишь гузно,

М<аврогений> мне милей".

 

Здравствуй, круглая соседка!

Ты бранчива, ты скупа,

Ты неловкая кокетка,

Ты плешива, ты глупа.

Говорить с тобой нет мочи -

Всё прощаю! бог с тобой;

Ты с утра до темной ночи

Рада в банк играть со мной.

 

Вот еврейка с Тадарашкой.

Пламя пышет в подлеце,

Лапу держит под рубашкой,

Рыло на ее лице.

Весь от ужаса хладею:

Ах, еврейка, бог убьет!

Если верить Моисею,

Скотоложница умрет!

 

Ты наказана сегодня,

И тебя пронзил Амур,

О чувствительная сводня,

О краса молдавских дур.

Смотришь: каждая девица

Пред тобою с молодцом,

Ты ж одна, моя вдовица,

С указательным перстом.

 

Ты умна, велеречива,

Кишеневская Жанлис,

Ты бела, жирна, шутлива,

Пучеокая Тарсис.

Не хочу судить я строго,

Но к тебе не льнет душа -

Так послушай, ради бога,

Будь глупа, да хороша.

 

 

 

         * * *

 

         Недавно бедный музульман

         В Юрзуфе жил с детьми, с женою;

Душевно почитал священный Алькоран

         И счастлив был своей судьбою;

Мехмет (так звался он) прилежно целый день

         Ходил за ульями, за стадом

         И за домашним виноградом,

         Не зная, что такое лень;

Жену свою любил - <Фатима> это знала,

И каждый год ему детей она рожала -

По-нашему, друзья, хоть это и смешно,

    Но у татар уж так заведено. -

        Фатима раз - (она в то время

          Несла трехмесячное бремя,-

А каждый ведает, что в эти времена

И даже самая степенная [жена]

Имеет прихоти то эти, <то> другие,

         И, боже упаси, какие!)

Фатима говорит умильно муженьку:

"Мой друг, мне хочется ужасно каймаку.

         Теряю память я, рассу<док>,

         Во мне так и горит желудок;

Я не спала всю ночь - и посмотри, душа,

Сегодня, верно, <я> совсем нехорошо.

         Всего мне [должно опасаться]:

         Не смею даже почесаться,

Чтоб крошку не родить с сметаной на носу -

         Такой я муки не снесу.

Любезный, миленькой, красавец, мой дружочек,

Достань мне каймаку хоть крохотный кусочек".

Мехмет [разнежился], собрался, завязал

         В кушак тарелку жестяную,

Детей благословил, жену поцеловал

И мигом <?> в ближнюю долину побежал,

         Чтобы порадовать больную.

Не шел он, а летел - зато в обратный путь

Пустился по горам, едва, едва шагая;

И скоро стал искать, совсем изнемогая,

         Местечка, где бы отдохнуть.

         По счастью, на конце долины

              Увидел он ручей,

Добрел до берегов и лег в тени ветвей.

         Журчанье вод, дерев вершины,

Душистая трава, прохладный бережок,

         И тень, и легкой <?> ветерок -

         Всё нежило, всё говорило:

"Люби иль почивай!" - Люби! таких затей

         Мехмету в ум не приходило,

   Хоть [он] и мог <?>. - Но спать! вот это мило -

         Благоразумн<ей> и верней.-

   За то Мехмет, как царь, уснул в долине;

Положим, что царям [приятно спать] дано

         Под балдахином <на перине>,

         Хоть это, впрочем, мудрено.